Салаги

Сергей Капица рассказывал историю о группе физиков-ядерщиков из закрытого НИИ, поехавших на Чёрное море. Они пришли на пляж с бутылкой вина с пластмассовой крышкой, которую надо срезать ножом. Приходят, а бутылку открывать нечем. Видят невдалеке мужичка бомжеватого вида.
— Уважаемый, а у вас не найдётся чего-нибудь, чтоб бутылочку открыть?
— Откроем, как не открыть! Спички есть?
Мужик берёт спички, нагревает пробку и срывает её, размякшую, со словами:
— Физику в школе надо было учить, салаги!

Универсальность

Отличный ответ с TheQuestion.

Сигареты и большинство пуговиц на мужских сорочках имеют диаметр 7,62 мм, что соответствует калибру патронов применяемых во многих видах стрелкового оружия. Пуговицы на пиджаках 14,5 мм (пулемет КПВТ), либо 12,7 мм (танковые зенитные пулеметы УТЕС, КОРД и аналоги). На пальто, плащах и других видах верхней одежды размер пуговиц составляет либо 20 мм (зенитные снаряды), либо 30 мм (пушка 2А42 на БМП-2 и большинство авиационных пушек). Пуговицы на форменных фуражках, по бокам которые, равны 9 мм (пистолет ПМ и многие разновидности пистолетов-пулеметов, работающие под этот калибр). Диаметр бутылки, скажем от водки «Столичная» или пива «Балтика» равняется 73 мм (пушка 2А28 на БМП-1 и станковый гранатомет СПГ). Этот список можно еще долго продолжать, практически любой круглый в сечении предмет, выпускаемый большими заводами, будет соответствовать какому-либо калибру, применяемому нашей оборонкой. Объяснение здесь очень простое. Во время войны, как только будет дан приказ о переводе экономики страны на военный лад, заводы на своих станках заменяют ряд деталей и на выход уже пойдут патроны вместо сигарет и пуговиц, снаряды вместо бутылок, артиллерийский порох вместо макарон (обычная макаронина в точности повторяет артиллерийский порох). Именно по этой причине куски хозяйственного мыла по габаритам соответствуют тротиловым шашкам.

Хитровка

Из книги Владимира Гиляровского «Москва и москвичи».

Здесь жили профессионалы-нищие и разные мастеровые, отрущобившиеся окончательно. Больше портные, их звали «раками», потому что они, голые, пропившие последнюю рубаху, из своих нор никогда и никуда не выходили. Работали день и ночь, перешивая тряпье для базара, вечно с похмелья, в отрепьях, босые. А заработок часто бывал хороший. Вдруг в полночь вваливаются в «рачью» квартиру воры с узлами. Будят.

— Эй, вставай, ребята, на работу! — кричит разбуженный съемщик.

Из узлов вынимают дорогие шубы, лисьи ротонды и гору разного платья. Сейчас начинается кройка и шитье, а утром являются барышники и охапками несут на базар меховые шапки, жилеты, картузы, штаны. Полиция ищет шубы и ротонды, а их уже нет: вместо них — шапки и картузы. Главную долю, конечно, получает съемщик, потому что он покупатель краденого, а нередко и атаман шайки.

Но самый большой и постоянный доход давала съемщикам торговля вином. Каждая квартира — кабак. В стенах, под полом, в толстых ножках столов — везде были склады вина, разбавленного водой, для своих ночлежников и для их гостей. Неразбавленную водку днем можно было получить в трактирах и кабаках, а ночью торговал водкой в запечатанной посуде «шланбой». В глубине бунинского двора был тоже свой «шланбой». Двор освещался тогда одним тусклым керосиновым фонарем. Окна от грязи не пропускали света, и только одно окно «шланбоя», с белой занавеской, было светлее других. Подходят кому надо к окну, стучат. Открывается форточка. Из-за занавесочки высовывается рука ладонью вверх. Приходящий кладет молча в руку полтинник. Рука исчезает и через минуту появляется снова с бутылкой смирновки, и форточка захлопывается. Одно дело — слов никаких. Тишина во дворе полная. Только с площади слышатся пьяные песни да крики «караул», Но никто не пойдет на помощь. Разденут, разуют и голым пустят. То и дело в переулках и на самой площади поднимали трупы убитых и ограбленных донага. Убитых отправляли в Мясницкую часть для судебного вскрытия, а иногда — в университет.

Помню, как-то я зашел в анатомический театр к профессору И. И. Нейдингу и застал его читающим лекцию студентам. На столе лежал труп, поднятый на Хитровом рынке. Осмотрев труп, И. И. Нейдинг сказал:

— Признаков насильственной смерти нет.

Вдруг из толпы студентов вышел старый сторож при анатомическом театре, знаменитый Волков, нередко помогавший студентам препарировать, что он делал замечательно умело.

— Иван Иванович, — сказал он, — что вы, признаков нет! Посмотрите-ка, ему в «лигаментум-нухе» насыпали! — Повернул труп и указал перелом шейного позвонка.

— Нет уж, Иван Иванович, не было случая, чтобы с Хитровки присылали не убитых.

Gentlemanly bullet

Прекрасный Луи Буссенар, отрывок из романа «Капитан Сорви‑Голова».

С помощью Жана Грандье и Фанфана он усадил раненого на кровати, поднял его рубашку и, обнажив торс, воскликнул:

— Великолепная рана, милорд! Можно подумать, что я сам нанес ее вам, чтобы мне легче было ее залечить. Нет, вы только взгляните! Третье правое ребро точно резцом проточено. Ни перелома, ни осколка! Одно только маленькое отверстие диаметром в пулю. Затем пуля прошла по прямой через легкое и должна была выйти с другой стороны. Нет?.. Куда же она, в таком случае, девалась? Странная история… Ба! Да она застряла в середине лопатки. Сейчас я извлеку ее… Потерпите, милорд. Это не больнее, чем когда вырывают зуб. Раз… два… Готово!

Глухой хрип вырвался из уст раненого; конвульсивным движением он до боли сжал руку сына. Из раны брызнула сильная струя крови, и одновременно раздался тихий свистящий вздох.

— Чудесно, — продолжал хирург, — легкое освободилось… Дышите, полковник, не стесняйтесь! Офицер глубоко вздохнул, в его глазах появилась жизнь, щеки слегка порозовели.

— Ну как, легче теперь, а?
— О да! Гораздо легче.
— Я так и знал!.. Ну, что вы теперь скажете, Сорвиголова? А? Терпение! Немного терпения, ребята…

Он говорил без умолку то по-английски, то по-голландски, то по‑французски, но делал при этом все же гораздо больше, чем говорил. Обратившись к шотландцу, он произнес:

— Через три недели вы будете на ногах, милорд. Видите ли, эта маузеровская пуля — прелестный снарядец и притом же чистенький, как голландская кухарка. Благодаря своей огромной скорости — шестьсот сорок метров в секунду! — он, как иголка, проходит через живую ткань, не разрывая её. Ничего общего с этим дурацким осколочным снарядом, который все рвет и ломает на своем пути. Нет, решительно, маузеровская пуля очень деликатная штука… словом, a gentlemanly bullet.

Серебряная пуля

Бесконечно прекрасный ответ на The Question от Глеба Симонова.

«Абсолютное большинство офицеров Schutzstaffel хорошо знало Моцарта, Баха, Вагнера и Бетховена. Абсолютное большинство из них читало Гёте и Гейне. Они воспитывались в глубоко нравственной среде, осуждавшей насилие, и во времена их детства они часто слышали поговорку Jedem das seine“ — „каждому своё“ — нейтральное наблюдение о природе судьбы и личной ответственности в своих взаимодействиях с миром.

И ничто из этого не помешало им повесить её над Бухенвальдом.

Человека развивает не искусство как таковое. Его развивает внутренняя способность искать, сомневаться и задавать вопросы, которая в свою очередь культивируется самим человеком, потому что никто не может за него что-то подумать. Искусство может подгонять эту способность, отсутствие искусства может его тормозить, но в конечном итоге среда играет в этом процессе второстепенную роль.

Именно поэтому искусство не может быть для всех — только для каждого. Именно поэтому оно должно всё время меняться, избегать определений, нарушать традиции, нарушать собственные традиции, быть простым, быть сложным, уходить в области за пределами стандартного кругозора.

Потому что единственная серебряная пуля, которая в принципе может хоть что-то сделать — это та, которой человек готов стрелять по себе».

Русское искусство

Петр Айду замечательно пишет.

«Москва расположена на Европейском континенте и отчасти является частью европейской ментальности и культуры. Это не центр событий, но чувствительная периферия. Мы делали программу для оркестра БРИКС и выяснили, что есть много достойнейшей русской музыки, которую хочется играть. А что такое русская музыка? Если мы имеем в виду симфоническую музыку — это, однозначно, европейское изобретение. Русская музыка — часть европейской, но она такая, периферийная, со специфическим разнообразием, иногда удачным. Вот Чайковского страшно любят везде. Непонятно почему. Мне кажется, для своего времени он не был таким уж передовым композитором. Во Франции были уже всякие Сати и до Дебюсси было недалеко. А это чувак, который ученически Шумана пытается копировать. Мне это нравится, наоборот, сейчас. Я это говорю не в осуждение. Например, Бах не был передовым композитором в свое время, но он все равно Бах.

Мусоргский вошел в моду в Европе, потому что был для своего времени довольно странен и коряв. Так что его даже здесь никто толком и понять не мог. «Картинки» — это некий специалитет. Одно такое произведение, один такой автор. Это не вообще такую музыку тут писали. Это исключение из правил. Но идеологически это все не надо разделять: мы часть европейской культуры. Есть французская музыка, а есть немецкая музыка. Они тоже очень разные и друг друга терпеть не могут. И русская музыка тоже где-то здесь рядом. По объему она места поменьше занимает, но тоже находится в этом конгломерате. Так что же говорить, что европейские тенденции здесь не приживаются? Что ж тогда здесь приживается? Что, кроме европейского? У нас все европейское — и даже слишком, на мой взгляд. Барокко якобы у нас не было — но, говорят, на самом деле было. И Баха у нас в стране любили побольше, чем где-либо еще. Если объявляешь органный концерт с музыкой Баха, можно быть уверенным — и в СССР, и в России, — что зал будет всегда полон.

Хотя у нас есть такая тема: все любят иностранное и иностранцев. Но это скорее относится к болезни, к закомплексованности, которая мне как раз не нравится совершенно. С этим ничего не сделаешь, это такая российская черта. И она как раз очень хорошо сочетается с идиотским патриотизмом. «А пошли все к черту, мы все сами сделаем» — и тут же «Блин, мы же обосремся, надо тупо все копировать». Потому что вдруг не получится, если свое придумаем? Это какая-то странная черта. Если к этому спокойно относиться — то будет хорошо. Вот мы как раз спокойно продвигаем русское искусство. В чистом виде».